«ЗНАТОК ИСТОРИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ…»
Отвергавший
«субкультуру», как правый, даже фашизоидный феномен, Пьер Паоло Пазолини
существует
сегодня, в основном, в двух отдельных, иногда пересекающихся субкультурах –
гомосексуальной и синефильской. Такая
посмертная профанация грозит любому художнику,
трагично, однако, то, что её причиной стало
самое ценное свойство Пазолини: его разнообразная
(«ренессансная»,
как принято говорить) активность во всевозможных областях и жанрах, а,
главное, их
органичная взаимосвязь через политическую вовлечённость.
Если
разносторонняя мощь художников Ренессанса была связана с восхождением буржуазии
–
молодого
класса, смело осваивавшего мир, то в 20 веке всем передовым художникам и
философам стало ясно, что прорыв к
органичности, универсальности, реализму
в искусстве и в
жизни – возможен только через конфликт с буржуазией, только через разрыв
- общий или частный,
локальный
– паритета с ней. Судьба Пазолини – один из ярких и трагичных примеров такого
разрыва.
Проиграла партия, частью которой он себя считал, проиграл класс, чьим
авангардом
считала
себя эта партия. Вместе с ними проиграл свою битву за будущее художник - в
результате
чего
воспринимается сегодня, в худшем случае, как «режиссёр-педераст, снявший
несколько
эстетских
фильмов», в лучшем – как большой творец, наивно увлекавшийся - как и многие
современники
- левой идеологией, от которой теперь нужно отделять всё то великое и вечное,
что
он породил.
Конечно же, такие представления отражают не самого Пазолини, а современную
эпоху, предчувствие
которой он изо всех сил, иногда на грани истерики, пытался вербализировать
в свои
последние годы. Сейчас мы знаем её основные черты: растворение политики в
частных
формах,
постмодернистский культ множественности и разнообразия, затушёвывающий
дальнейшее имущественное расслоение, пролетаризацию (то есть, увеличение
числа наёмных
работников
в мировом масштабе - предсказанная Марксом монополизация и концентрация
капитала);
отстранение масс от управления через разнообразные варианты того, что Антонио
Грамши
называл «гегемонией».
Одна из
главных тем Пазолини - культурный геноцид, исчезновения малых, диалектальных
культурных
форм: после итальянского фашизма, проехавшего по ним своим имперским катком,
эстафету
уничтожения принимает, по мнению Пазолини, глобальный капитализм. (Собственно,
отчасти с
озабоченностью этой темой были связаны изматывающие, но очень упорные отношения
П.П.П. с
Коммунистической партией Италии, имевшей огромную поддержку среди рабочего
класса
и пытавшейся, как большинство западных просоветских компартий,
выполнять, скорее,
протекционистскую,
национал-сталинистскую функцию, с соответствующими представлениями о
норме, не вмещавшими гомосексуальность и другие свойства Пазолини.)
Частным
случаем процесса унификации была для Пазолини судьба фриульского - не родного,
но с
детства
знакомого ему диалекта - из чего и родился, как мы бы сейчас сказали, «проект»
(занявший,
впрочем, огромную часть его жизни) стихотворчества на фриульском, в котором,
как и
во всём,
что делал П.П.П., совместились «эстетский» формальный замысел, политическая
концепция и
лирическая одержимость.
Другая
сквозная тема - расцвет и деградация римского «люмпен-пролетариата», страстно
любимого
Пазолини, который считал его носителем особой, ни с чем не сравнимой брутальной
аутентичности,
и опять же, особого диалекта. Римскому люмпен-пролетариату посвящён роман
«Шпана», фильм «Аккатоне» и масса стихотворений. (Как мы знаем, эта страсть оказалась для
поэта роковой. Если только отбросить
политическую и другие версии его смерти.)
Наконец,
огромную реакцию вызывала у Пазолини постепенно проявлявшаяся сторона революции
1968 года,
о которой он, впрочем, говорил с самого начала –
бесконечное, внеисторичное,
авантюристическое
требование индивидуальных «прав», «свобод», возможностей, удовольствий,
в котором П.П.П. видел только искажённый или вывернутый
наизнанку лик буржуазии –
потребительский, жалкий, лицемерный, садистский - выведенный им в «Теореме», в
«Свинарнике», и, в
конечном счёте, в «Сало».
Все эти
темы, которые Пазолини «тянул» с сороковых годов, свиваются в единый
кульминационный
клубок в начале 70-х – в связи с темой, как говорил сам П.П.П.,
«неокапиталистического
геноцида». Начало эпохе, зарождавшейся в тот момент (сегодня
её чаще
всего
называют «неолиберальной»), в политическом плане положили два события - с одной
стороны,
пиночетовский переворот в Чили, с другой – первый экономический форум в Давосе,
на
котором
впервые забрезжил курс на расширение частного сектора в противовес завоеваниям
«социального
государства» 50-х – 60-х. Таким же
переломным стал и путч в Чили. Хотя крайне
правые
военные перевороты весь 20 век помогали вовлечению «неблагополучных» стран в
орбиту
НАТО, можно
сказать, что именно в этот момент, в начале 70-х, и именно в Чили капитализм
второй раз
в 20-м веке прибег к спасительному крану в виде (нео)фашизма, удержав противников
системы от
революционного разрыва с ней. Именно поэтому Пиночет ненавидим сегодня левыми
не меньше
Гитлера - и по той же причине Пазолини, искренне веря, с одной стороны, в
потенциал
американской демократии, с другой, в своем «Завещании» и других
предсмертных текстах твердит
о
необходимости найти «международных участников»
неудавшегося итальянского путча 1964
года.
Угроза неофашизма, висевшая над Италией в последние годы жизни Пазолини, была
тесно
связана с
началом неокапиталистического реванша - именно в этой обстановке он создаёт
свой
последний,
самый скандальный фильм.
"Когда диаграмма власти уходит от модели
автократии, чтобы предложить дисциплинарную
модель, при которой она становится
"биовластью" и "биополитикой" населения, становится
заботой о жизни и управлением
жизнью, то новым объектом власти вдруг становится жизнь. И
тогда право постепенно отказывается
от того, что составляло привилегию суверена, от
права на умерщвление (смертная
казнь), но при этом позволяет творить тем больше
гекатомб и геноцидов: не ради
возвращения к стародавнему праву на убийство, а, наоборот, во
имя расы, во имя жизненного пространства, ради
улучшения условий жизни, ради выживания
нации...» - это размышления Делёза (из книги «Фуко»,
взаимосвязях
фашизма и капитала, которые десятью с лишним годами раньше пытался нащупать в своих
текстах и
фильмах П.П.П.
(Другое дело, что не все уходят от модели автократии, далеко не все
отказываются от привилегий
суверена, и
консюмеризация, «обуржуазивание», «биополитическая эксплуатация» одних
неизбежно
предполагает пролетаризацию, исключение, прямую физическую эксплуатацию
других.)
Разные
стороны наступавшей эпохи и всё то, что ненавидел Пазолини, в 80-х идеально
совместились в
Берлускони,
этом хрестоматийном типе неолиберала: контроль над 90%
медиа-пространства
страны,
естественно, неотделимый от политической власти,
тесные связи с неофашистами, и, в
результате,
«политика» как легитимная фашизоидная манипуляция телом общества через
монопольную
сеть медиа-каналов. Впрочем, как пишет профессор Римского университета
А.Болаффи в
сборнике «Италия Берлускони, Италия против Берлускони»:
Было бы слишком просто искать
причины успеха Берлускони лишь во всевозможных
манипуляциях и сводить все к всесилию телевидения. В действительности Берлускони
несомненно представляет значительную часть, буквально почти половину, итальянского
населения. И тесная связь между ним
и его избирателями имеет глубокие культурно-
исторические корни. Берлускони
воплощает собой укорененный среди итальянцев
менталитет: он убежден, и тут речь
идет почти об убежденности верующего, что положение
человека в обществе создает сумма
его успехов в частных делах. Исходя из этого, можно не
гнушаться собственного эгоизма,
скрываемых другими животных чувств и "хищнических
инстинктов", давать волю своим
страстям и, заботясь о своих интересах, нарушать
этические и юридические нормы
гражданского общества.
Речь идет,
не в последнюю очередь, об итогах «исторического компромисса» середины 70-х,
обозначившего
конец политической и культурной истории КПИ, в результате чего одна –
вышеописанная
– Италия, победила другую: пролетарскую, левую, социалистическую Италию,
тридцать
лет вдохновлявшую и разочаровывавшую Пазолини.
Собственно,
разные стороны неолиберальной парадигмы раскрывает и сегодняшний, национал-
либеральный
режим в России, который, на фоне недовольства своим
излишним/недостаточным
национализмом/либеральностью, пытается перевести страну (стоящую, как
Италия во времена
Пазолини,
одной ногой в Третьем мире) в «неокапитализм» с его
фатальными противоречиями,
неизбежно порождающими как новую (фашистскую) реакцию, так и новое
(левое) сопротивление.
Благодаря такому сходству многие феномены (например, архетипический,
проанализированный
Пазолини
сценарий превращения контркультурной молодёжи в уныло-реакционных клерков,
опору
системы:
«из хиппи в яппи») узнаются как свои и помогают иначе понять ситуацию. Верно и
обратное –
благодаря неизбежным историческим возвратам, скачкам и наложениям у нас есть
возможность
увидеть П. П. Пазолини не в выморочно субкультурном, а в исторически реальном
контексте,
в порождённом и прожитом им самим образе марксистского еретика/ортодокса,
который
умеет думать, а не философствовать,
у которого
хватает гордости
не только на то, чтобы оставаться
знатоком
(самым открытым и
отверженным)
исторических изменений,
но и на то,
чтобы быть прямо и
безнадежно
заинтересованным в них.
Кирилл
Медведев, июль 2007